СЛОЖНЫЕ ФОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ И ИХ ПРОИСХОЖДЕНИЕ: Этологическая терминология, основанная на предста­влениях о

Сложные формы поведения и их происхождение

СЛОЖНЫЕ ФОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ И ИХ ПРОИСХОЖДЕНИЕ: Этологическая терминология, основанная на предста­влениях о

Этологическая терминология, основанная на представлениях о неделимости поведения и о невозможности его нейрофизиологического, нейрохимического и структурного анализа, резко отличается от физиологической, используемой в учении о высшей нервной деятельности и нейрофизиологии.

Однако при изучении сложного поведения организма, складывающегося из врожденных и приобретенных элементов, как физиологи, так и этологи обращают внимание на одни и те же явления, обозначая их разными терминами.

В таблице 3 сделано некоторое сопоставление терминов, применяемых в физиологии высшей нервной деятельности, и терминов, применяемых этологами. Разумеется, некоторые из них приводятся весьма условно, но они все же позволяют ориентироваться хотя бы в тех аспектах, в которых проводится объективное изучение поведения животных.

Многие расхождения между отдельными исследователями носят часто терминологический характер.

Это касается, например, вопросов обучения и образования условных рефлексов, образования прочных условных рефлексов и явлений так называемого запечатлевания, проявлений доминанты и аппетенции, не говоря уже о терминах условнорефлекторного — «разумного» и безусловнорефлекторного — «инстинктивного» поведения.

Все эти различия в терминах не имеют в своей основе глубокого расхождения в понимании явлений, и это сильно затрудняет сопоставление фактов, полученных даже в близких методических условиях. Другое дело — глубокие методологические расхождения, касающиеся проблемы так называемой «реакции в пустоте» (Leerlaufreaktion), т. е.

реакции, не вызванной факторами, действующими внутри или вне организма. Эта позиция многих этологов (Lorenz, 1937, 1957, I960; Tinbergen, 1955; Eibl–Eiblsfeldt, 1958) не может быть не признана финалистской и здесь какие бы то ни было терминологические сопоставления, конечно, совершенно бесполезны.

Современное представление о рефлекторной деятельности, изучаемой на уровне целого организма, включает детальное изучение как форм двигательной активности и ее чередования (поведение), так и ряда вегетативных процессов, которые вместе с отдельными формами поведения составляют целостные рефлекторные акты.

Уже сразу после рождения или вылупления из яйца организм способен реагировать на определенный комплекс раздражителей.

Так, зрелые искусственно вынутые из яйцевых оболочек личинки жука тополевого листогрыза (Melasoma populi) задерживаются на листьях кормовых растений — тополя, ольхи и сразу покидают листья некормовых —например, березы или жасмина.

Однако и на этих некормовых растениях они задерживаются дольше, чем на искусственных предметах, например бумаге, кинопленке и т. п. (Уждавини, 1957) (рис. 7).

Следовательно, существует врожденная избирательная способность (врожденное узнавание и различение) дифференцировать непищевые и пищевые объекты. Влажная поверхность бумаги привлекает этих личинок больше, чем сухая. Значит, существует и определенная градация элементов этой дифференцировки от более общих к более частным свойствам анализируемого субстрата.

Эти врожденные элементы «узнавания» дополняются образованием многочисленных условных рефлексов (временных связей). Значительный материал в этом направлении собран в лаборатории М. Е. Лобашова на пчелах и шелковичных червях.

Обширный материал, свидетельствующий о значении слияния врожденного и приобретенного поведения у птиц, собран Н. М. Промптовым (1956).

Он показал, что поведение птиц и многие черты их пения в период размножения зависят не только от врожденных особенностей организма (видовые характеристики), но и от условий выкармливания своими или другими видами птиц.

Особенно ярко выражены в этом отношении ые реакции птиц, выращенных родителями другого вида. Эти реакции являются довольно прочными, но могут изменяться на протяжении индивидуальной жизни.

У млекопитающих весьма сложные формы поведения можно наблюдать уже сразу после рождения до осуществления какого-либо контакта с факторами внешней среды. Наиболее общей реакцией, существующей практически у всех видов млекопитающих и вызывающей не только приближение новорожденного, но и пищевую реакцию, является положительная реакция на теплую поверхность.

Особенно важно отметить специфическое значение определенных факторов среды для появления отдельных и притом специализированных форм поведения при экспозиции животных на разных стадиях онтогенеза.

В этом случае — вне всякого образования условного рефлекса — возможно проявление чисто безусловного рефлекса, и такой адекватный раздражитель является в собственном смысле слова реализующим механизмом этологов (angeborene auslosende Mechanismus).

Так, например, у щенков, содержавшихся от рождения и до месячного возраста на молочном рационе, свойственная хищным положительная реакция на мясо появляется только на 20—21-й день после рождения, хотя мяса эти животные никогда до этого не если (рис. 8).

Другим более сложным примером может служить игровая деятельность у золотистого хомяка. Появление этой формы врожденной деятельности на определенном этапе онтогенеза не зависит от факторов внешней среды, но в то же время может усиливаться при образовании соответствующих условных рефлексов и усиливаться и тормозиться внешними температурными влияниями (рис.

9, 10). Таким образом, хотя собственно «реализатором» этой формы врожденной деятельности является только партнер по игре, предшествующие раздражения (температурные), условные рефлексы на обстановку (систематическое отсаживание в клетку для игры), время опыта несомненно имеют в этом случае немаловажное значение.

Однако здесь имеет место и определенная «зарядка» центров, которая как бы отражает накопленный нервными центрами потенциал.

Если представление об аккумуляции энергии центрами является в данном случае только гипотетическим и ничего не объясняющим, то само состояние повышенной возбудимости и работоспособности выполняющих эту форму деятельности центральных и периферических аппаратов не вызывает никакого сомнения.

Если характеризовать с этой стороны врожденные формы деятельности, то на основании уже многих исследований (Понугаева, 1959, 1960; Рахимов, 1958; Уждавини, 1955, 1958; Щеглова, 1958, 1958а; Шепелева, 1960, 1963), можно утверждать, что существуют определенные сроки постнатального развития, когда эти реакции вызываются ничтожными по силе (подпороговыми) внешними раздражениями из внешней среды или даже возникают «спонтанно». В последнем случае нет никакой возможности

установить характер (внешнего раздражения, вызывающего сформированную к этому периоду развития рефлекторную реакцию). Однако речь идет, конечно, только о внешних стимулах, сравнительно легко доступных регистрации и изучению. Внутренняя стимуляция, включая собственно стимуляцию, возникающую в самом

нервно-мышечном приборе, остается вне поля зрения исследователя. Эта очень важная сторона вопроса до настоящего времени почти не изучена.

С этой точки зрения большой принципиальный интерес представляет положение Делла (Dell, 1958) о взаимоотношениях между анимальными и вегетативными функциями в организме.

По Деллу, аппетентная стадия деятельности организма есть «превращение нужд тела в поведение»—(transformation of bodily needs into behaviour).

Механизмы этого превращения выявляются в современной физиологии в виде стимулирующего действия на головной мозг восходящей части ретикулярной формации стволовой его части, гормональных сдвигов (кора надпочечников). Однако современные знания находятся еще на подступах к решению этой кардинальной проблемы.

Несмотря на то, что индивидуальные элементы поведения (благодаря образованию многочисленных условных рефлексов) могут различаться у разных особей одного и того же вида, существует четко выраженная

специфика в формах поведения, реакциях на определенные раздражители у разных, даже близких в систематическом отношении видов.

Эта называемая этологами «морфология поведения» служит важным таксономическим признаком и представляет одну из наиболее характерных черт сложных форм поведения. На рисунках 11, 12 приведены примеры такого поведения у представителей птиц и млекопитающих.

Изучение этих особенностей поведения у отдельных популяций одного и того же вида представляет огромный интерес для решения эколого-физиологических проблем.

—Источник—

Слоним, А.Д. Экологическая физиология животных/ А.Д. Слоним.- М.: Высшая школа, 1971.- 448 с.

Предыдущая глава ::: К содержанию ::: Следующая глава

Источник: https://big-archive.ru/biology/environmental_physiology_of_animals/15.php

Появление сложных форм наследственного программирования («инстинктивного») поведения

СЛОЖНЫЕ ФОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ И ИХ ПРОИСХОЖДЕНИЕ: Этологическая терминология, основанная на предста­влениях о

Дальнейшая эволюция поведения связана с появлением сложных дифференцированных аппаратов рецепции, позволяющих воспринимать высокоспециализированную информацию, приходящую от внешней среды.

Она связана и с развитием сложнейших программ, которые позволяют животному приспособляться к сложным, хотя и постоянным, устойчивым условиям среды.

Все это становится возможным на дальнейших этапах эволюции ганглионарной нервной системы и особенно отчетливо проявляется у членистоногих животных.

Усложненные условия существования делают необходимым формирование многообразных аппаратов чувствительности, позволяющих регистрировать разнообразные влияния внешней среды. Рассмотрим это на примере эволюции фоторецепторов. Сначала светочувствительные клетки были просто сосредоточены на передней поверхности тела.

Это давало животному возможность воспринимать воздействие света, но еще не позволяло локализовать источник света в пространстве. На следующем этапе эволюции светочувствительные клетки сосредоточивались в двух светочувствительных пластинках, расположенных по обеим сторонам переднего конца тела.

Это позволяло ориентироваться в пространственном положении источника света и поворачивать туловище в правую или левую сторону, но еще не давало возможности различать свойства действующего на организм предмета. Лишь на последнем этапе эволюции сверхчувствительные пластинки изгибались, принимая форму полого шара.

Небольшое отверстие, которое затем заполнялось преломляющей средой (хрусталиком), позволяло падающему лучу преломляться, и воздействие светового объекта запечатлевалось на чувствительном слое этого полого шара.

Возникал аппарат сложного светочувствительного рецептора – глаза, который впервые позволил не только реагировать на наличие света, но и отражать свойства воздействующего предмета.

Строение глаза – важнейшего световоспринимащего органа – у различных животных неодинаково. У насекомых оно носит характер «фасеточного глаза», построенного иногда из многих тысяч самостоятельных ячеек.

У позвоночных принимает форму хорошо известного нам единого глаза, позволяющего воспринимать отражение предмета и менять четкость отражения с помощью саморегулирующейся системы преломляющего аппарата и мышц.

Однако во всех случаях возникновение сложного аппарата, позволяющего на расстоянии ориентироваться в воздействующих предметах, остается одним из наиболее значительных достижений эволюции.

Насекомые располагают большим числом высокодифференцированных рецепторов. Наряду со сложным фоторецептором (глазом) они имеют:

• специальные тактильно-химические рецепторы (расположенные в усиках);

• вкусовые рецепторы (расположенные в полости рта, на ножках), которые улавливают тончайшие изменения вкуса;

• вибрационные рецепторы (расположенные в перепонках ножек), реагирующие на тончайшие ультразвуковые колебания, иногда до 600 тыс. вибраций в секунду.

Возможно, существует еще целый ряд неизвестных нам видов рецепторных аппаратов, специализация которых вырабатывалась у них в процессе миллионов поколений.

Возбуждения, вызванные воздействиями, падающими на эти рецепторные аппараты, распространяются по нервным волокнам и приходят в передний ганглий, который является прототипом головного мозга и аппаратом, объединяющим (кодирующим) доходящие до него импульсы и переводящим эти импульсы в сложнейшие системы врожденных программ поведения, которые лежат в основе приспособительных движений насекомого.

Передний ганглий высших насекомых, например пчелы, имеет очень сложное строение. Он состоит из скопления дифференцированных нервных клеток, к которым приходят импульсы от периферических рецепторов.

В передней части этого ганглия распределены преимущественно зрительные клетки, в средней части – обонятельные клетки, в задней – чувствительные клетки ротовой полости. Характерно, что расположение этих клеток имеет организованный характер.

В них уже можно наблюдать плоскостное «экранное» строение, позволяющее вызванным возбуждениям распространяться по нейронным структурам переднего ганглия в организованном порядке, обеспечивая тем самым отражение известных структурно организованных воздействий.

Характерно, как это было установлено последними исследованиями, что уже на этой ступени эволюции в состав переднего ганглия входят высокоспециализированные нейроны, которые реагируют на отдельные мельчайшие признаки доходящей до организма информации, разлагая ее на большое число составляющих элементов и позволяя в дальнейшем объединять их в целые структуры (о формах работы этих нейронов будет сказано ниже).

Все это делает передний ганглий высших насекомых сложнейшим центральным аппаратом, позволяющим улавливать многообразные воздействия среды и кодировать их в целые системы.

Коды возбуждений, возникающие при определенных раздражениях в переднем ганглии насекомых, передаются в виде сложных программ поведения на лежащий ниже грудной ганглий, где возникают импульсы сложных приспособительных движений насекомого, составляющие его поведение.

Сложнейшие программы поведения насекомых представляют не только большой интерес, но и требуют специального подробного рассмотрения.

Особенность сложнейших программ, которые составляют подавляющую часть поведения насекомых, состоит в том, что они являются врожденными и передаются по наследству, принимают широко известную форму инстинктивного поведения.

Эти программы вырабатываются многими миллионами поколений и передаются наследственно, так же как особенности строения тела (формы крыльев, особенности хоботка, структура рецепторных органов) хорошо приспособлены к условиям существования насекомых.

Примеры врожденных программ поведения у насекомых очень многочисленны. Нередко они настолько сложны и целесообразны, что некоторые авторы считали их примером разумного поведения.

Известно, что личинка березового слоника разрезает березовый лист по идеальной геометрической форме, которая близка к оптимальной, математически рассчитанной структуре, чтобы затем свернуть его в трубочку и использовать для окукливания.

Комар откладывает яички на поверхность воды и никогда не откладывает их на сушу, где они неизбежно высохнут. Оса сфекс откладывает яички в тело гусеницы, с тем чтобы появившиеся личинки не испытывали недостатка в пище.

Для этого она предварительно прокалывает грудной ганглий гусеницы так, чтобы гусеница не погибла, а лишь была обездвижена, и делает это с удивительной точностью.

Нужно ли говорить о врожденных программах поведения паука, ткущего удивительную по своей конструкции паутину, или о врожденных программах поведения пчелы, которая строит соты идеальной, с точки зрения экономии, формы, заполняет эти соты медом и запечатывает их воском, как только они оказываются достаточно наполненными.

Приведенные выше примеры сложнейшего целесообразного поведения и многие другие являются врожденными, им насекомое не должно учиться, оно рождается с этими формами поведения, так же как рождается с идеальной формой крыла или с удивительным по своей целесообразности строением органов чувств.

Все это давало основание многим авторам говорить о целесообразности инстинктов и сближать их с разумным поведением.

Лишь за последнее время исследования зоологов и, в частности, того направления науки, которое называется этологией (этос – поведение), внесли некоторую ясность в загадочную форму поведения и показали, что за этой формой деятельности, поражающей своей сложностью и видимой разумностью, скрыты элементарные механизмы. Эти исследования показали, что сложнейшие программы «инстинктивного» поведения на самом деле вызываются элементарными стимулами, которые пускают в ход врожденные циклы приспособительных актов.

Так, откладывание яичек комара на водной поверхности вызывается блеском воды; поэтому достаточно заменить воду блестящим зеркалом, чтобы комар начинал откладывать яички на его поверхности.

Сложная врожденная программа деятельности паука, который бросается на муху, запутавшуюся в паутине, на самом деле вызывается вибрацией паутины, и если к паутине прикасается вибрирующий камертон, паук бросается на него так же, как он бросается на муху.

Описанные механизмы позволяют сделать существенный шаг в улучшении понимания процессов, лежащих в основе врожденного поведения, и перейти от простого описания к его объяснению, показать, насколько инстинктивное поведение отличается от разумного.

Приведем лишь один пример, показывающий, как сложно протекает такое исследование и к каким интересным результатам приводит.

Известно, что некоторые разновидности земляных червей, запасающих на зиму листья, втягивают их в свои норки за конец. Это считалось проявлением «рассудочной деятельности» червей, о которой в свое время говорил Ч. Дарвин, и заставляло предполагать, что червь воспринимает форму листа и «рассчитывает», каким концом лучше втянуть его в норку.

Это предположение существенно изменилось после того, как немецкий исследователь Ганели произвел следующий эксперимент. Он вырезал из листа кусочек, воспроизводящий форму этого листа, но обращенный острием книзу. В этом случае червь делал попытки втянуть лист в норку уже не острым, а тупым концом.

Вопрос о том, почему он так делает, стал предметом исследования другого ученого – Мангольда. Этот исследователь предположил, что такое поведение червя диктуется не восприятием формы, а гораздо более элементарным химическим чувством.

Для проверки этого он положил перед червем ряд одинаковых палочек, но смазывал один конец этих палочек вытяжкой из верхушек листа, а другой – вытяжкой из основания листа, или один конец вытяжкой из верхушки листа, а другой конец – вытяжкой из черенка.

В качестве контрольных были проведены эксперименты, в которых один конец палочки смазывался вытяжкой из верхушки листа или черенка, а другой конец – нейтральным желатином.

Результаты опыта показали, что в этих случаях частота, с которой червь втягивал палочку в норку за тот или другой конец, была неодинаковой, и что основным фактором, решающим дело, было различие в химическом отличии вершины листа от его черенка (табл. 1.2).

Таблица 1.2

Результаты экспериментов Мангольда

(а) (б) (а/б)
Вытяжка из верхушки листа (в) – основания листа (о) отношение предпочтения того или иного конца листа
51:49
Верхушки листа (в) – черенка(ч) 68:32
Верхушки листа (в) – желатин (ж) 93:7
Черенка (ч) – желатин (ж) 84:16

Так, если один конец палочки был смазан вытяжкой из верха, другой – вытяжкой из основания листа, червь не оказывал какого-либо предпочтения тому или иному концу палочки.

Если один конец палочки смазывался вытяжкой из верхушки листа, а другой – вытяжкой из черенка, червь вдвое чаще втягивал палочку концом, смазанным вытяжкой из верхушки листа.

В контрольных экспериментах, где второй конец палочки смазывался нейтральным желатином, это предпочтение вытяжки из верхушки листа становилось еще отчетливее.

Таким образом, гипотеза, что червь реагирует на форму листа, была отброшена и показано, что решающую роль в протекании этой сложной формы деятельности играет гораздо более химическое чувство.

Все описанные наблюдения позволили убедиться в том, что, несмотря на очень сложные программы врожденного поведения, доминирующие у беспозвоночных (и особенно у насекомых), они могут запускаться в ход относительно простыми сигналами. Эти сигналы, запускающие сложнейшие врожденные механизмы, экологические (средовые) условия существования животного, и являются продуктами длительной эволюции.

Условия, которые пускают в ход врожденные программы поведения, особенно отчетливо выступили при анализе того, на какие признаки реагирует насекомое например пчела), когда она избирательно садится на те или иные виды медоносных цветов.

Оказалось, что такими признаками могут являться сложная форма цветка, а иногда его окраска.

Как было показано в исследовании известного немецкого зоолога К. Фриша, а затем экспериментами М.

Герц, в которых пчела тренировалась в том, чтобы садиться на чашечки с сахарным раствором, прикрытые картинками с изображением различных геометрических форм, насекомое с трудом различает простые геометрические формы, такие как треугольник и квадрат, но легко различает такие сложные формы, как пятиугольная и шестиугольная звезда или крестообразные формы, расположенные под различным углом. Наконец, сколь легко пчела различала простой и изрезанный круг, не садясь на первый и избирательно реагируя на второй.

Эти исследования показывают, что фактором, позволяющим пчеле выделять соответствующие формы, является не их геометрическая простота, а их сходство с натуральными раздражителями – формой цветов.

Аналогичные результаты дали эксперименты с выделением пчелой различных окрасок. Они показали, что пчела с трудом различает чистые цвета, с гораздо большей легкостью различает смешанные цвета (красно-желтый, желто-зеленый, зелено-голубой и т. д.), которые воспроизводят окраску реальных цветов.

Все это показывает, что решающим фактором для выделения тех признаков, которые пускают в ход врожденные (инстинктивные) программы поведения, являются естественные условия существования (экологические условия), определяющие, какой именно признак выделяется животным.

Очень возможно, что эта высокая избирательность признаков, на которые реагирует насекомое, связана с появлением высокоспециализированных нейронов переднего ганглия, которые в процессе эволюции выработали способность избирательно реагировать на такие жизненно важные признаки, как смешанные цвета, звездчатость или изрезанность формы, расположение формы в пространстве и т. д.

Исследования, проведенные зоологами и психологами, позволили убедиться еще в одной важнейшей особенности врожденного «инстинктивного» поведения.

Оказалось, что врожденные программы «инстинктивного» поведения являются целесообразными лишь в определенных, строго постоянных стандартных условиях, в соответствии с которыми в процессе эволюции сложились эти программы.

Стоит, однако, немного изменить эти условия, чтобы врожденные программы переставали быть целесообразными и теряли свой «разумный» характер.

Это положение можно иллюстрировать двумя примерами. Известно, что у одной из пород ос сложилось очень «целесообразное» поведение. Подлетая с добычей к норе, в которую она помещает добычу, она оставляет эту добычу около норы, затем влезает в нору и после того, как она находит эту нору пустой, выходит наружу, втаскивает добычу в нору и улетает.

Дело, однако, существенно меняется, когда в специальном эксперименте добычу, лежащую перед входом, сдвигают на несколько сантиметров, проделывая это в тот период, когда оса производит свою разведку в норе.

В этом случае оса выходит из норы, не находит добычу на прежнем месте, снова подтаскивает ее в исходное положение и… снова входит в нору, которую она только что обследовала.

Поведение осы может повторяться много раз подряд, и каждый раз, когда добыча перемещается на несколько сантиметров, оса продолжает механически повторять обследование норы, потерявшее при этих условиях свою целесообразность.

Аналогичные наблюдения были проведены над пчелами. Известно, что пчела заполняет пустые соты медом и, отложив нужное количество меда, запечатывает соты.

Однако, если в условиях социального опыта отрезается весь низ сот, и мед, который пчела кладет в соты, проваливается, пчела продолжает запечатывать пустые соты через определенный период времени, закрепленный в ее инстинктивной программе.

И здесь поведение, которое было целесообразным в постоянных стандартных условиях жизни, теряет свою целесообразность, когда условия жизни меняются.

Все это показывает, что врожденные «инстинктивные» программы поведения, преобладающие в деятельности насекомых, являются косными, механическими, сохраняя свою кажущуюся «разумность» лишь в постоянных стандартных условиях, в соответствии с которыми они были выработаны в процессе эволюции.

Целесообразность такого преобладания видовых программ поведения соответствует основному биологическому принципу жизни насекомых. Как правило, они откладывают огромное число яичек, отличающееся большой избыточностью.

Лишь небольшое число особей, которое появляется из этих яичек, выживает, однако это число особей является достаточным для сохранения вида.

Поэтому, несмотря на то что большое число особей погибает, когда изменения условий делают врожденные программы поведения неадекватными, вид все же сохраняется, и врожденные программы «инстинктивного» поведения оказываются достаточными для сохранения вида.

Такой тип приспособления врожденных программ поведения с медленной и трудной изменчивостью является биологически целесообразным в условиях огромной избыточности воспроизведения, которая имеет место в мире насекомых.

Однако он становится биологически недостаточным для другой ветви эволюции – позвоночных, у которых такая избыточность воспроизведения не имеет места, и создаются условия, делающие необходимым появление нового типа – индивидуально изменчивого поведения на более высоком уровне.

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/2_117475_poyavlenie-slozhnih-form-nasledstvennogo-programmirovaniya-instinktivnogo-povedeniya.html

Д. Мак-Фарленд ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ПРИРОДЕ СЛОЖНОГО ПОВЕДЕНИЯ

СЛОЖНЫЕ ФОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ И ИХ ПРОИСХОЖДЕНИЕ: Этологическая терминология, основанная на предста­влениях о

Были предприняты различные попытки установить, способны ли высшие обезьяны пользоваться языком, которым пользуемся мы. Прежде всего попытались научить шимпанзе копировать человеческую речь. Орангутан после нескольких лет обучения оказался способным произносить только два слова: «папа» и «сар» (чашка).

Потратив еще больше времени на тренировку, шимпанзе Вики справилась со словами «папа», «мама», «сар» и «ир». В обоих случаях обезьяны произносили слова очень нечетко, и стало очевидным, что у этих животных просто нет ого аппарата, с помощью которого можно было бы воспроизводить звуки человеческой речи.

Было обнаружено, что некоторые виды животных издают сигналы тревоги, которые различаются в соответствии с видом опасности. Взрослые зеленые мартышки производят различные тревожные звуки, когда увидят питона, леопарда или африканского воинственного орла.

Другие обезьяны, услышав эти звуки, предпринимают действия, соответствующие характеру обнаруженной опасности. Если это змея, то они начинают смотреть вниз, а если орел, то, напротив, — вверх.

Если они слышат сигнал, предупреждающий о близости леопарда, они спасаются бегством в ветвях деревьев.

Эти наблюдения свидетельствуют о том, что обезьяны способны обмениваться информацией во внешних стимулах, но мы не можем быть уверены в том, что они не сообщают друг другу всего лишь о различных эмоциональных состояниях, вызванных этим стимулами.

ОБУЧЕНИЕ ВЫСШИХ ОБЕЗЬЯН «РАЗГОВАРИВАТЬ»

Некоторые ученые попытались изучить, до какой степени приматы могут произвольно управлять звуками, которые они издают. В одном из опытов макак резус должен был на включение зеленого света «лаять», а на включение красного — «ворковать». Обезьяны научились правильно производить эти звуки, чтобы получать пищевое подкрепление.

Орангутан научился издавать три различных звука, чтобы получать пищу, питье или возможность контактировать с хозяином, а шимпанзе научилась лаять, чтобы побудить человека поиграть с ней.

В качестве контроля шимпанзе научили начинать игру с женщиной экспериментатором двумя различными способами: прикасаясь к ней, когда она оказывалась лицом к обезьяне, и издавая воркующие звуки, когда женщина стояла к обезьяне спиной.

На основе этих экспериментов пришли к заключению, что обезьяны в определенных пределах способны осуществлять произвольное управление над издаваемыми ими звуками. Если с ними не проводить специальной тренировки, то они, скорее всего, не будут подражать звукам, которые слышат, даже в том случае, когда живут вместе с людьми, в семейной обстановке.

Однако тот факт, что они с готовностью подражают действиям человека, наводит на мысль, что звуки — это не то средство, которое готовы были бы освоить человекообразные обезьяны, чтобы использовать его для общения, выходящего за пределы их обычного ограниченного репертуара.

Существуют определенные доказательства того, что шимпанзе могут постигать смысл слов, т.е. что они на самом деле способны употреблять названия различных объектов.

Однако их способности не столь очевидны, когда дело касается многих других аспектов языка человека, которые представляют интерес прежде всего при оценке когнитивных способностей шимпанзе.

Особый интерес представляет вопрос о том, способны ли шимпанзе вводить в свой репертуар новые (не выученные ранее) «сообщения». Этот вопрос представляется важным и для оценки танца пчел.

Таким образом, мы можем сказать, что попытки научить шимпанзе и других человекообразных обезьян различным типам человеческого языка имели ограниченный успех. Вероятно, человекообразные обезьяны способны достичь в этом лишь уровня маленького ребенка. Вполне возможно, что различие между человекообразными обезьянами и человеком — это всего лишь различие в интеллекте.

Однако вполне вероятной представляется и гипотеза о том, что люди обладают каким-то врожденным аппаратом для освоения языка. Эту мысль первым высказал Хомски.

Во всяком случае, описанные здесь эксперименты с человекообразными обезьянами определенно открыли нам такие их способности, о которых мы раньше и не подозревали, и существенно приблизили нас к пониманию когнитивных возможностей этих животных.

ЯЗЫК И ПОЗНАНИЕ

Как мы уже видели, шимпанзе и других человекообразных обезьян можно научить разговаривать с человеком, используя язык знаков, или посредством чтения и письма с помощью пластиковых жетонов, и с помощью символов, которые обеспечивает компьютер.

Эти данные заставляют предположить, что шимпанзе можно научить значению слов в том смысле, что обезьяны смогут использовать названия предметов.

Они в состоянии создать словарь более чем на сто слов и, по-видимому, способны иногда составлять новые фразы.

Здесь уместно рассказать о результатах некоторых экспериментов, проведенных с Ланой. Лана научилась пользоваться фразами, составленными из пластмассовых символов, чтобы выпрашивать определенные виды подкрепления.

Способность научаться тому, что абстрактные фигуры являются символами объектов реального мира, предполагает, что у шимпанзе есть какое-то понятие типа «знания что», подобное декларативной репрезентации. Однако трудно придумать какое-то доказательство этого, которое никак нельзя было бы связать с особенностями применяемой методики.

Ведь вполне может быть, что Сара обучилась просто тому, что жетоны «называется» и «не называется» означают ответные действия, которые нужно выполнить в тех случаях, когда две вещи (например, яблоко и символизирующий его жетон) будут эквивалентны или неэквивалентны. А это разновидность «методики соответствия».

НАМЕРЕННОСТЬ ПОВЕДЕНИЯ

О поведении человека можно сказать, что оно намеренное в том случае, когда оно связано с каким-то представлением о цели, которая направляет поведение. Так, если у меня есть психическое представление о желаемом расположении книг на полке и если это психическое представление направляет мое поведение при расстановке книг, то можно сказать, что я ставлю их намеренно.

Если же, однако, я ставлю книги на полку в случайном порядке или просто руководствуясь привычкой, то в этом случае процесс расстановки книг не может быть намеренным. Для того, чтобы мое поведение было намеренным, совсем не обязательно, чтобы психическое представление о расположении книг было мною осознано.

Хотя категории сознания и намеренности иногда бывают связанными, лучше разбирать их отдельно.

Как отмечает Гриффин, наличие у животных психических состояний или намеренного поведения часто особенно рьяно отрицают в тех случаях, где имеется меньше всего доказательных данных.

Трудность заключается в том, какие именно данные считать доказательными.

С точки зрения Гриффина, такие данные, вероятнее всего, должны быть получены при исследовании коммуникации у животных, в частности, у приматов.

Такое поведение шимпанзе заставляет предположить, что они способны разгадать цели или намерения человека по его поведению и что у них есть определенные знания о том, как человек воспринимает их собственное поведение.

САМОСОЗНАНИЕ У ЖИВОТНЫХ

На протяжении почти 75 лет нашего столетия прочно господствовало представление бихевиористов о том, что субъективные психические переживания животных не могут быть предметом научных исследований. В течение этого времени такие ученые, как Толмен, оспаривали эту точку зрения, но они практически никак не влияли на господствующее мировоззрение.

Позиция бихевиористов с логической точки зрения кажется неприступной, однако ее можно обойти различными путями. Один из аргументов заключается в том, что, хотя мы и не можем доказать, что животные обладают субъективными переживаниями, вполне возможно, что на самом деле так оно и есть.

А если бы это было так, то что тогда изменилось бы? Другой подход базируется на утверждении, что с эволюционной точки зрения представляется маловероятным, чтобы между человеком и животными в этом отношении был существенный разрыв.

Осознают ли животные себя в смысле, что имеют ли они представление о позах, которые принимают, и о действиях, которые совершают? Конечно, поступающая от суставов и мышц сенсорная информация направляется к мозгу, и поэтому животное, по-видимому, должно быть уведомлено о своем поведении.

В экспериментах, направленных на выяснение этого вопроса, крыс обучали нажимать на один из четырех рычагов в зависимости от того, какой из четырех активностей было занято животное, когда раздавался звук зуммера.

Например, если сигнал заставал крысу в тот момент, когда она чистила шерсть, то она должна была нажимать на «груминговый» рычаг, чтобы получить пищевое подкрепление.

Крысы научились нажимать на различные рычаги в зависимости от того, занимались ли они чисткой шерсти, ходили, поднимались на задние лапки или находились в покое в момент, когда слышала звук зуммера. Результаты подобных экспериментов показали, что крысы способны строить сами инструментальное поведение на основе информации об их собственном поведении от сигналов, поступающих из внешней среды. В каком-то смысле крысы должны знать о своих действиях, но это совсем не означает, что они их осознают. Они могут осознавать свои действия точно так же, как и внешние сигналы.

Чтобы иметь возможность подражать, животное должно получить внешний слуховой или зрительный пример для подражания и добиться соответствия ему с помощью определенного набора своих собственных моторных инструкций.

Например, ребенок, который подражает взрослому, высовывая язык, должен как-то ассоциировать вид языка со своими моторными инструкциями, необходимыми для того, чтобы самому высунуть язык. Ребенок при этом совершенно не обязан знать, что у него есть язык, — он просто должен связать данное сенсорное восприятие с определенным набором моторных команд.

Каким образом это происходит, остается загадкой. Однако вопрос о том, необходимо ли самоосознание для осуществления подражательной деятельности, является спорным.

СОЗНАНИЕ И ОЩУЩЕНИЕ СТРАДАНИЯ

Проблема сознания животных таит в себе много трудностей. Спектр научных представлений по этому поводу очень широк. Одни ученые уверены в том, что сознания у животных нет, а другие утверждают, что у большинства животных сознание есть.

Существуют исследователи, считающие, что сознание не может быть предметом научного изучения и исследователи, считающие эту тему заслуживающей внимания.

Ситуация осложняется еще и тем, что очень трудно прийти к приемлемому определению сознания.

Могут ли животные испытывать особенное страдание? Если стоять на позиции здравого смысла, то мы склонны предположить, что могут. Когда мы находимся в бессознательном состоянии, мы не страдаем от боли или душевных мук, поскольку какие-то области нашего мозга оказываются инактивированными.

Мы не знаем, однако, отвечают ли эти области только за сознание или же за сознание плюс еще какие-то аспекты работы мозга. Таким образом, хотя в бессознательном состоянии мы не испытываем боли, мы не можем на основе этого сделать вывод о том, что сознание и страдание идут рука об руку.

Вполне может быть, что все то, что лишает нас сознания, одновременно прекращает ощущение боли, но одно и другое не имеют причинной связи.

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/7_127870_d-mak-farlend-predstavlenie-o-prirode-slozhnogo-povedeniya.html

Medic-studio
Добавить комментарий